Книга: «Искусство навигации: путешествие с Карлосом Кастанедой и за пределы»
Главы из книги о встречах с Карлосом Кастанедой и его ведьмами
The Art of Navigation: Travels with Carlos Castaneda and Beyond

Автор:  Felix Wolf

Перевод: Княже

Отзывы:

    Shelley Isom
    Эта книга появилась как раз вовремя для меня. Я тоже был захвачен книгами Карлоса Кастанеды давным-давно, и они навсегда отвлекли меня от концептуального мировоззрения общественного порядка, которое не принесло мне ничего, кроме несчастья, безнадежности, отчаяния и чувства тщетности. Жить только ради целей эго — это живая смерть. Я тоже начал ходить на семинары в середине 90-х, проводимые Кастанедой, его когортой и его учениками. Так что все в книге Феликса Вольфа отразилось для меня на глубоком уровне. В дополнение к этому книга прекрасно написана, и я не смог оторваться, пока не закончил читать. Автор действительно иллюстрирует то, к чему стремимся все мы, воины. Спасибо, Феликс!

    Брукс W
    Я люблю эту книгу и не хочу, чтобы она заканчивалась. Это одна из немногих книг, написанных о Карлосе Кастанеде и Пути Толтеков, которые я нашел заслуживающими доверия и написанными от всего сердца. Для этого есть одна простая причина — автор пишет о своем личном опыте, связанном с его применением стратегий, техник и принципов, описанных в книгах, написанных Карлосом Кастанедой, Тайшей Абеляр и Флориндой Доннер-Грау. Насколько мне известно, все другие книги, написанные о Карлосе Кастанеде, за исключением «Встречи Армандо Торреса с Нагвалем», не основаны на личном опыте автора и представляют собой академические предположения, связанные с ошибочными рассуждениями. Эта книга — личный рассказ о человеческом опыте, который помог расширить мое мировоззрение и понимание учения Толтеков и книг Карлоса Кастанеды.

Глава 1
Когнитивный диссонанс

Это было в июле 1998 года, в четверг, незадолго до семи вечера. Я съехал с автострады и повернул на Венис-бульвар в Лос-Анджелесе.

— Здорово, успеваю вовремя, — подумал я, улыбаясь самому себе.

Я заехал в город, чтобы встретиться с Дэвидом, своим другом и напарником в ученичестве у Карлоса Кастанеды. Мне было любопытно посмотреть, что он сделал с моими старыми апартаментами, после того как он занял их несколько месяцев назад. Ведь они для меня были — и оставались до сих пор, самым магическим местом из тех, что я находил.

Здание в конце Бэгли-авеню заметно выделялось среди остальных по соседству, расположенных между Венис-бульваром и автострадой Санта-Моника. Оно излучало атмосферу легкости и счастья, несмотря на свою близость к широкой федеральной автостраде, с ее нескончаемым потоком машин. Апартаменты обратили мое внимание своей удивительной силой, когда несколько лет назад я искал подходящее место, перебиравшись из Тусона в Лос-Анджелес, чтобы быть ближе к нагвалю.

«Нагвалем» мы называли Карлоса Кастанеду, легендарного антрополога, писателя и шамана, того кто был главной направляющей силой в моей жизни уже больше восемнадцати лет. Однако на практическом уровне, Нагваль и Карлос Кастанеда проявлялись как две разные сущности. Мое взаимодействие происходило по большей части с Нагвалем. Он был безличностным и непредсказуемым учителем и наставником, который превратил мою жизнь в захватывающее путешествие осознания. Карлос Кастанеда было его альтер эго, его личностное проявление как антрополога и писателя, с кем встречался я лишь изредка.

* * *

До своего переезда, из Тусона в Лос-Анджелес в хорошее время года я летал каждый выходной, чтобы встретиться с нагвалем. Но с каждой встречей, притяжение становилось все сильнее, и в конечном счете мне захотелось переехать. С нетерпением я пустился в поиски подходящего дома. Разведка мест, игра с инстинктами и с интуицией, навигация энергии новой окружающей среды всегда было одной из моих страстей.

В этой конкретной разведке у меня уже была естественная отправная точка: любимый ресторан нагваля «Версаль» на Венис-бульваре, в котором, наверное, была самая лучшая в городе кубинская кухня. Так что из аэропорта я отправился прямо в «Версаль», чтобы отведать личон, знаменитую, приготавливаемую на медленном огне свинину, маринованную в луке и чесноке, с черными бобами и жареными бананами, мое любимое тогдашнее блюдо.

В плане было неторопливо покружить на взятом в аренду автомобиле вокруг окружающих его районов и, получив генеральное ощущение этой области, сузить свой поиск. Личон похоже весьма порадовал мое тело, и оно горело желанием поработать.

Для полноты рассказа, считаю своим долгом упомянуть, что для ускорения трансформации личона в навигационную энергию, я еще выпил двойной «экспрессито»: имеющее дурную славу, но непревзойденное кубинское кофе, которое подают в «Версале». Кстати, подозреваю, что это самое кофе, но в другом проявлении — «каппучинито», ускорило уход Карлоса Кастанеды из этого мира.

Покинув ресторан, я немного покатался по прилегающим вокруг него улицам. Некоторые небольшие дома и жилые здания имели явные признаки сдачи в аренду, и я пришел в возбуждение. Через десять-пятнадцать минут, проезжая вдоль Бэгли-авеню, на глаза мне попался баннер перед зданием с объявлением о сдаче в аренду. Оно было относительно новым, современным, имело кубическую структуру высотой в три этажа с чистым, белым фасадом и ярко-розовыми оконными рамами.

Радостного вида здание стояло полностью особняком от переполненного потока массы машин на автостраде рядом с ним. Прямо перед входом на фасаде имелась автостоянка, так что я проехал прямо туда и вышел из машины. Снова посмотрев на баннер, я ощутил мгновенный толчок в средней части тала, осознавая указанный там номер телефона: 396-4444.

Было что-то в этом моменте интригующее. Толчок пришел с той самой глубины, где я уже точно знал, что нашел свой новый дом. Примешанная к этому осознаванию неизбежность отозвалось ощущением тревоги, что было связано с близостью автострады. В Тусоне я жил в красивом и тихом доме на цветущем, высоком и необитаемом месте, и перспектива жить рядом с самой оживленной в стране автострадой выглядела странноватой, если сказать не больше.

Но что-то неизбежное взяло надо мной верх, и прежде чем это понять, я уже набирал телефонный номер. Тогда я был увлечен числами. Они являются некими естественными навигационными указателями, вездесущими и магическими в своей простоте. Четверка была определенно моим любимым числом, и она сопровождала меня по жизни очень часто.

* * *

В середине 1980-х годов, когда я еще жил в Германии, мы со своей прежней женой Викторией, каждый второй уикенд выезжали из Мюнхена на пару сотен миль, в Баден-Баден, поиграть в рулетку в знаменитом казино. Это стало у нас заветным ритуалом. Мы придерживались такого распорядка более шести месяцев. Приезжая в Баден-Баден, хорошо известный уже около двух тысяч лет аристократический курорт, мы останавливались в отеле рядом с термальными источниками. Проводили несколько часов в знаменитых своей благотворной силой термальных водах, испарявшихся из земных глубин, превосходно поужинав в великолепном небольшом чешском ресторанчике, переодевались и затем шли в казино.

В казино, как правило, мы придерживались одного и того же поведения. Идея заключалась в том, чтобы преобразовать энергию термальных вод в предчувствия и интуицию. Казино выглядело очень респектабельным, на уровне Монте-Карло: без автоматов, только столы, карточные игры, и хорошо одетые, любезные служащие. Таким образом, мы прогуливались по казино, присматриваясь к людям, немного дурачились, стараясь быть осознанными и представляя себе разного рода шансы, постоянно «прислушивались» к почти неуловимым изменениям предчувствий, которые подсказывали мне не спеша подходить к четвертому столу рулетки и ставить десять дойчемарок на номер четыре. Вот и все, что я там всегда делал. Иногда я задерживался за столом немного подольше и повторял ставку несколько раз, если было соответствующее хорошее ощущение.

Потрясающим и почти невероятным результатом было то, что мы оставались в выигрыше каждую поездку в Баден-Баден. Обычно он составлял сумму от четырехсот до восьмисот дойчемарок. Этого всегда было более чем достаточно для покрытия расходов на весь уикенд, и нас это очень радовало. Однажды, еще на первых порах, меня захлестнуло волной жадности и я начал делать двойные ставки, но такие эмоции глушили мои предчувствия и это переставало работать. Потому мы остановились на изначальном намерении, каждый раз оставаясь в выигрыше.

Как правило, ставку в заключительной игре я делал уже ночью, и однажды, когда я поставил свои десять марок на номер четыре и шарик уже начал вращаться, я ощутил толчок в спину. Я развернулся и поддался сильному желанию поставить еще десять марок на номер двенадцать за третьим столом сзади меня. Возможно двенадцать было результатом мгновенного умножения четыре раза по три, но никаких колебаний при этом не было вообще, и никакие мысли мне не мешали.

Шарики остановились почти одновременно, передо мной — на четвертом номере, а когда я повернулся назад, то уже был уверен, что за третьим столом выпал номер двенадцать. Это было невероятное ощущение подключенности и благодарности, которое даже вызвало у меня слезы, и, ко всему прочему, принесло в мой карман более семисот марок.

* * *

Поэтому, когда я набирал 396-4444, у меня определенно было ощущение возбужденного ожидания. Ответил дружественный женский голос и вскоре передо мной открылись входные двери. Женщина, что встретила меня в лифте, была исключительно доброжелательной и гостеприимной. Она препроводила меня на второй этаж, показав относительно небольшие апартаменты, с видом на улицу. Я был озадачен. Место было неплохое, но я как-то не смог представить себя живущим здесь, а все мои навигационные ощущения начали улетучиваться. Я походил вокруг, подошел к окну, но как ни старался, не смог зацепиться за что-нибудь. Я спросил, не знает ли она еще о каких-нибудь свободных апартаментах в здании. Сначала она колебалась, но потом сказала: «Ладно, на самом деле, вот только сегодня молодая пара из 306-го сказали мне, что они съедут в следующем месяце. Это на самом верху, довольно большие и дорогие апартаменты, хотя… Сейчас они как раз могут быть дома. Если хотите, можем зайти к ним и посмотреть. Они — хорошие люди.»

Номером 306 была двухэтажная угловая мансарда с окнами от пола до потолка в двух направлениях. Это было потрясающе. Молодая пара держалась любезно и предупредительно, сказав что я могу здесь «зависнуть» сколько захочу, чему я был несказанно рад. Хозяйка тоже оставила меня, и мы договорились что я ей позвоню, когда приму какое-нибудь решение.

Апартаменты были залиты светом и оптимизмом, но при этом, как сразу же оказалось, и всеми теми тревожащими звуками и видами на самую оживленную автостраду Америки, прямо на уровне окна, на расстоянии не более пятисот футов поблизости. Мне захотелось сесть, и я обнаружил у дружелюбной молодой пары удобное офисное кресло за столом на нижнем уровне. Я был заворожен. Положив подбородок на руки, я не мог не смотреть на автостраду, и все о чем я подумал, было: «как жаль, как жаль, черт возьми… как жаль.»

Машины жужжащие на востоке, машины жужжащие на западе, жужжащий восток, запад, слева, справа, жужжание, жужжание, жужжание…

Сквозь открытые окна подул сильный океанский бриз, заставив меня откинуться назад и глубоко вздохнуть.

«И свет, так много света.»

— Ничего себе местечко! Но как жаль, — опять подумал я, — как жаль. Как же все это стало возможным?

Свободный подъезд, телефонный номер, все как по маслу и вовремя, дружественные, приветливые люди, мой навигационный инстинкт, подтверждающий толчок — все вместе, казалось бы, складывается в гигантский маяк, могучий и убедительный.

Но я в то время был одержим спокойствием, покоем, тишиной, неподвижностью. Как же мне теперь свести все это вместе? И сидя так, я словно приклеился к креслу.

Пара оставила меня по своим делам, пригласив оставаться сколько хочу.

— Просто закройте дверь, когда будете уходить, — сказали они прощаясь.

Спустя некоторое время я встал, чтобы закрыть окна. Подумал о звукоизоляции, шторах, затычках для ушей… Подумал о нашем доме в Тусон Маунтин, звуках шороха пустынных тварей, криках птиц, бродячих койотах…

Вернувшись в кресло, мысли у меня постепенно успокоились, и совершенно автоматически, мое внимание сосредоточилось на дыхании. Я не помнил как это произошло, или же на самом деле что-то послужило тому триггером, но внезапно в моем сознании произошло изменение, что-то словно бы сместилось.

На более низком уровне восприятия, я ощутил какое громадное количество энергии проходит через это место. Когда я просто позволил своему восприятию ощутить его, не привязываясь ни к чему вообще, картина полностью изменилась. То, что я наблюдал в тот момент, было разными слоями вибраций, сплетающихся вместе в мощный поток энергии, заполняющей апартаменты, протекающий с одной стороны на другую. Не было такого места, где бы можно было спрятаться. Это было невероятно. Мне казалось, что я стою на середине реки.

Что за великолепная возможность мне была предоставлена!

Что если мне удастся идти в ногу со всем этим? Я подумал о том, чтобы позволить течь этому потоку через меня 24 часа в день, 7 дней в неделю, 365 дней в году, всякий раз когда я буду дома?

Конечно же! Я понял. Что за подарок!

Мне вдруг стало так очевидно: все что надо сделать — позволить этой энергии проходить через меня, через апартаменты, через мою жизнь, мое тело, мой разум и позволить ему уносить все то, что мне больше уже не нужно.

Даже когда я пристально вглядывался в автомобили, как они одновременно летели в обеих направлениях, я уже начинал ощущать такое спокойствие, которому еще не было равных в моей жизни, спокойствие гораздо более глубокое, чем тишина высокогорной пустыни.

Подобравшись к сердцевине этого осознавания, я позвонил менеджеру и сказал что с радостью займу эти апартаменты.

* * *

И вот теперь, уже более чем два года спустя, я снова медленно ехал по Бэгли-авеню, наслаждаясь закатными лучами солнца. Это был один из тех самых мягких, молочных концов дня в Южной Калифорнии, когда кажется что останавливается время. Видимо это были холодные пары с Тихого океана неподалеку, пронизываемые солнечным светом, что и дает такое мягкое янтарное сияние. Оно было одной из моих любимых вещей в жизни здесь.

Только что я уже проехал около часа дальше на юг, но вернулся в Лос-Анджелес, чтобы увидеть Дэвида.

— У меня имеется масса интересной информации, которой хотелось бы поделиться, — сказал он по телефону.

Со дня смерти Карлоса Кастанеды прошло всего лишь несколько месяцев, а загадка уже начала раскрываться. Для нас его смерть стала знаковым событием. Нагваль был в центре моего мира на протяжении довольно большой части моей взрослой жизни. Моя вовлеченность по отношению к нему была настолько тотальной, насколько такое допустила моя личность. Я перечитал каждую из его книг по меньшей мере раз десять — самым буквальным образом. Помимо того, что это послужило мне в качестве дорожной карты для путешествия по всей своей жизни, они стали основой для моего понимания и обучения английскому языку.

Кроме того, в последние годы у меня еще имелась привилегия синхронного переводчика множества речей Нагваля на немецкий, во время интернациональных семинаров. Я стал настолько хорошо знаком с его синтаксисом, его манерой говорить, что часто обнаруживал себя в полном синхроне с его словами, заранее зная что он скажет дальше. В результате я слышал свой немецкий перевод в то же самый момент, когда в наушниках появлялись английские слова. Было даже немного жутко при этом. Продолжительная и абсолютная концентрация, необходимая во время синхронного перевода, предоставила уникальную и весьма глубокую связь между двумя нашими умами.

Изначально я переехал в Соединенные Штаты для того, чтобы попытаться оказаться ближе к тому сказочно живому мифу, созданному Кастанедой. Тогда вообще не было никакой надежды повстречаться с ним на самом деле. Никто не знал, где он находится, думаю даже в журнале «Тайм», который выпустил номер с обложкой и рассказом о Кастанеде в 1973 году, объявив его «крестным отцом движения нью-эйдж». Он был настолько недоступен, что в журнале даже не смогли найти его фото для иллюстрации к статье. Все, что они смогли достать — карандашный рисунок парня, который учился вместе с Кастанедой в университете. Многие сомневались в его подлинности, а некоторые и в существовании вообще.

Я провел около двух лет в Мексике, исследуя отдаленные районы, встречая бесчисленных брухо, курандерос и других загадочных людей, втайне надеясь повстречать «человека знания», подобного учителю дону Хуану, как Кастанеда, и стать посвященным в другой мир — отдельную реальность.

И тогда, моя непреклонная намеренность и навигационное упорство наконец принесли плоды, и я действительно нашел и его самого, и его эклектичную команду когорты. Полученный результат оказался совершенно новым уровнем интенсивности. Все это время он достаточно успешно скрывался в центре Лос-Анджелеса, если быть точным в западной его части, в небольшом скромном домике, за высокой живой изгородью, на тихой улочке, с примечательным названием Пандора-авеню.

В середине 1990-х годов Нагваль стал более доступным и начал работать с группой соратников и учеников. Та группа людей, с которыми он поддерживал регулярный личный контакт, составляла примерно от тридцати до сорока членов. В соответствии с восприятием Нагваля «энергетической необходимости», группа была структурирована в определенную, хотя и не фиксированную иерархию. Разные члены группы имели довольно сильные отличия по доступу и влиятельности по отношению к Нагвалю и его учению. Дэвид и я по большей части находились где-то в середине, но ближе к концу, мы встречались с ним почти каждый день, были даже несколько раз у него в доме, что было достаточно исключительной привилегией.

Карлос Кастанеда умер не совсем неожиданно. Но когда это все-таки случилось, жизнь большинства из нас разительно изменилась.

* * *

— Привет, Дэвид, — воскликнул я, обнимая его, словно бы давным-давно пропавшего брата. Дэвид спустился на лифте, чтобы поприветствовать меня. Я вгляделся в его лицо. Он выглядел совсем не изменившимся — всегда сообразительный, компетентный, немного вредный адвокат, с обманчиво незащищенной наружностью. Ну может быть он немного округлился в талии, тогда ведь он тоже полюбил кубинскую кухню в Версале.

— Рад тебя видеть, — сказал он. — Как Кармела?

— О, с ней все в порядке, она шлет тебе свою любовь, — ответил я.

С Кармелой я познакомился в прошлом году. Она появилась из ниоткуда, невольно выдернув меня из того гигантского вихря, созданного дезинтеграцией Нагваля. Для большинства из нас, смерть Карлоса Кастанеды определенно стала взрывом, создавшим вихрь энергии, который закрутил наши личные судьбы самыми невообразимыми путями.

Некоторые из его ближайшей когорты попросту исчезли, никто их больше не видел. Одна ушла из жизни. Ее тело, спустя несколько лет, было найдено в Долине Смерти. Небольшая группа учеников продолжала распространять его учение в рамках семинаров, которые до сих пор продолжают проводиться по всему миру. Некоторые всячески старались восстановить свои прежние интерпретации реальности, свою жизнь до встречи с Нагвалем. Другие оказались на новых отправных точках.

Насколько мне стало понятным, лично я оказался при этом в межгалактическом пространстве. Это до сих пор остается наилучшей аналогией, которую можно найти, даже в ретроспективе, десять лет спустя. Понятно, что Нагваль был тем самым солнцем, на орбите которого я вращался более восемнадцати лет. Моя жена, Виктория, большую часть этого времени разделяла эту орбиту со мной, пока природа этой конкретной солнечной системы не потребовала от нас перейти на отдельные орбиты. Двойных планеты были невозможны. Социальный порядок взаимоотношений не поддерживался. Так что, часто через экстремально болезненные процессы, Виктории и мне, в конечном итоге, пришлось заново изобретать наши отношения, чтобы вписаться в мир Нагваля. Мы двигались отдельно, хотя оставались влюбленными друг в друга, перейдя для этого на отдельные орбиты. Но гравитационные силы, неизвестные нам, создавали безвозвратную реальность, и как следствие, мы были обречены любить друг друга лишь издалека.

* * *

Кармела была подругой и тоже студентом Колледжа восточной медицины, в котором я тогда учился. Она привлекла мое внимание из-за поразительного сходства с тремя членами нашей группы.

Основой мастерства Нагваля и, с моей точки зрения, практической сути его учения было искусство навигации. Часто он называл нас «навигаторами в море осознавания». Навигацией является альтернативный способ продвижения по жизни и отношений к реальности. В то время как подавляющее большинство людей продвигаются по жизни руководствуясь в первую очередь своими мыслями, «навигатор» продвигается по жизни в результате своей связанности напрямую с жизнью, со вселенной, с бесконечностью, с духом или с намеренностью, а Нагваль предпочитал называть это универсальным сознанием, которое пронизывает все существование вообще. Поскольку предметом этой книги является искусство навигации, я остановлюсь на первой попытке этого определения и надеюсь, что оно станет более понятным по мере дальнейшего продвижения далее.

Сходство, которое поразило меня, когда я встретил Кармелу, было не просто внешней похожестью. Называемая Нагвалем «цикличность», имела скорее внутренний характер, то подобие, что можно скорее ощутить интуитивно, чем увидеть. Циклические существа могут необъяснимым образом напоминать нам своих дубликатов в прошлом, мы даже могли бы ошибиться, принимая одного за другого. Часто они имеют схожие судьбы, манеры, вкусы или даже профессии. Воспринимая энергетически, цикличность выступает в роли некоей одежды одного и того же дизайнера, или автомобиля одного и того же бренда. Нагваль уподоблял циклических существ бусинкам занавеса, нанизанные вместе намеренностью, и всякий раз, когда он сталкивался с цикличностью, в частности среди его учеников, это имело для него особое значение и давало информацию о своих навигационных маневрах.

В энергетическом восприятии нет ничего такого уж фантастического. Это всего лишь то восприятие, что предваряет мышление. Это первое и прямое впечатление, что мы получаем о чего-то или кого-то перед тем как приклеить этикетку, сравнить, вынести суждение или классифицировать. Из-за присущей нам одержимости и поглощенности мыслями, большинство из нам забыли как воспринимать энергетически.

Навигатор, будь он в море осознавания, либо в самом настоящем океане, руководствуется сигнальными метками. Метками навигации в океане могут быть маяки, бакены, буи, течения, положения звезд, направление ветра или присутствие чаек. В море осознавания, при навигации по самой жизни, навигаторскими метками являются те элементы восприятия, которые выделяются таким образом, что это выходит за рамки мышления, причин и причинности. Таковые метки являются независимыми от мира мышления. Фактически, чем меньше будет мыслей, тем станут яснее метки. Цикличность может служить именно такой меткой. Другими и гораздо больше используемыми метками являются синхронистичности — два или более события, которые происходят по большей части без какой-либо причинно-следственной связи между собой. Мы часто рассматриваем совпадения как нечто необъяснимое, приводящее в смятение или кажущимися практически невозможными стечения обстоятельств.

Если рядовой навигатор больше мог иы заинтересоваться синхронистичностями, предчувствиями, предзнаменованиями и другими формами безмолвного знания, Нагваль, как направляющий и руководящий группой людей, был так же заинтригован и цикличностью.

Кармела была явно и несомненно циклична трем структурно значимым женским членам группы. Этими тремя женщинами были Кэролл Тиггс; женский аналог Нагваля, ака Женщина-Нагваль, Рената Мюрез, давний член группы и Виктория, моя жена. Последние две были у Нагваля в паре, в связи с их цикличностью и в целях взаимной поддержки.

Нагваль постоянно манипулировал структурой нашей группы, соединяя по парам и группируя членов, пытаясь создавать различные уровни и динамику коллективного осознавания. Он был заинтересован идеей создания критической энергетической массы, которая могла бы помочь нам достигать внутреннего молчания всем вместе. Он предполагал, что как только мы сможем поддерживать внутреннее молчание как группа, у нас появится возможность перейти в осознанное коллективное сновидение с беспрецедентной непрерывностью и реалистичностью.

Цикличность Кармелы была настолько очевидной, что когда я мысленно представлял образ Ренаты, то на него накладывалось лицо Кармелы, и наоборот. Во время семинаров, практиканты иногда подходили к Кармеле и задавали вопросы, которые были предназначены Ренате, хотя обе выглядели довольно непохожими в классическом смысле. Естественно, я был этим заинтригован и хотел довести это до внимания Нагваля. Однако, на тот момент времени для того, чтобы добавить еще одного члена группы или подействовать каким-то иным образом на такую находку, попросту не было достаточно энергии. В то время я не знал, что состояние его здоровья ухудшилось, выйдя за рамки восстановления.

В гравитационных событиях, которые последовали затем, Кармела и я, поначалу неосознанно, придвигались все ближе и ближе друг к другу. И когда вся эта мифическая солнечная система, в конце концов, взорвалась и я оказался в межгалактическом пространстве, я был там уже не в одиночку. В отличие от полной дезориентации, отключенности и глубоко осознавания невыразимой потери, я комфортно плавал в небольшой спасательной капсуле с одним из приятнейших существ, с которыми я когда-либо встречался.

* * *

— Ты так счастлив с ней, — сказал Дэвид.

— Я знаю Дэйв, поверь мне, я знаю, — ответил я.

Мы поднимались в лифте, рассматривая друг друга в этой вынужденной близости. Я молча удивлялся тому, как повлияли на Дэвида все эти события.

— Ты неплохо выглядишь, — прервал я молчание.

— И ты тоже, — улыбнулся в ответ Дэвид.

Дэвид и я были парой, согласно Нагвалю, таким же образом как Виктория и Рената, за исключением того, что в нас не было ничего цикличного. Нагваль никогда ничего не продумывал заранее, но, насколько я мог видеть, в наших личностях не было ничего похожего вообще. Казалось, что мы как бы находились на разных концах спектра, были двумя половинами энергетических возможностей. Где Дэвид заканчивал, я начинал, и наоборот. Наши различия были настолько глубоки, что мы даже не пытались спорить. Дэвид говорил спокойно и контролировал себя, я же вел себя достаточно шумно и импульсивно. Дэвид был структурирован, стратегичен, разумен и продумывал все наперед. Он все записывал. У меня не было ничего такого. Дэвид был геем, я — наоборот. Он был девой по зодиаку, я — стрельцом, и этот список можно продолжить и дальше.

Тем не менее, для меня совершенно ясно, что наша конфигурация была не просто произвольно разнородной. Имелось нечто очень точное в отсутствии у нас взаимного перекрытия. Существа с таким полярными взаимодополнениями могли составлять вместе продуктивные и сбалансированные рабочие звенья. Действуя в связке как единое целое, они производят силу и обхватывающую полноту, они способны противостоять другим, если не воспринимают свою собственную конфронтацию.

Цикличные существа следует совсем другой динамике. Они являются разными проявлениями одного и того же энергетического проекта. Как таковые, они служат огромными зеркалами друг для друга. Если у нас имеется множество проблем с самим собой, мы также будем иметь много проблем с тем, кто является цикличным по отношению к нам. По этой причине, мы обычно не развиваем цикличные взаимоотношения. Кроме того, из-за существенного взаимоперекрытия, циклические взаимоотношения по большей части не продуктивны. Творчество произрастает на различиях, а похожесть может порождать самодовольство. Однако, имея все это ввиду, цикличность нужно признать потенциально важным источником навигационной информации, соответствуя контрольной точке в охоте за сокровищами.

* * *

Много лет назад я принимал участие в авторалли с поиском сокровищ на острове Мальта, в Средиземном море. Нам вручили карту и начальное направление в форме загадки. Решение загадки должно было вывести нас к ориентиру или контрольной точке, где мы получили бы следующую подсказку или загадку и так далее. Мы потратили почти весь день, рыская по острову, разведывая и открывая примечательные места, решая головоломку за головоломкой. Мы постоянно оказывались в неожиданных ситуациях, заимели множество интересных знакомств с местными людьми, некоторые из которых были частью игры, а некоторые и нет. Я помню, как вступил в оживленную беседу с владельцем пекарни, где я остановился чтобы спросить про дорогу. После того как он узнал, что мой дедушка был пекарем, он стал настойчиво делиться со мной своим «секретным» рецептом мальтийского миндального пирога, а я ответив взаимностью, поделился особым рецептом штройзелькухена (немецкого обсыпного пирога), который мне довелось знать.

В некоторых случаях новыми подсказками были надписи на зданиях, в других зашифрованные сообщения от чистильщиков обуви, располагающихся на углах улиц. Тем или иным образом, все мы подошли к «финишной ленточке», которой, в нашем случае, был замечательный ресторан, где все мы делились своими навигационными рассказами и отмечали один из самых захватывающих и волшебных дней в нашей жизни.

* * *

Нагваль же был занят более сложными навигационными маневрами, поиском сокровищ сказочных размеров. Он не только осуществлял навигацию по своей собственной жизни, но и был главным штурманом большой группы моряков в море осознавания. Дэвид и я были двумя такими матросами, и в соответствии с нашей взаимодополняемостью он сгруппировал нас вместе. На различные собрания нас всегда приглашали вместе, и нам давали общую задачу по обзвону и приглашению других учеников для регулярных еженедельных собраний. В мире Нагваля не было членства по умолчанию. Каждое отдельное собрание было только по приглашениям, и вы никогда не знали заранее кто придет и будете ли вы приглашены. Либо, что еще хуже, можно было и просочиться сквозь лазейку, но тогда вы перейдете в число тех, кого не приглашали постоянно.

Динамика взаимодействий между Нагвалем и его учениками была очень интенсивной. Из-за его исключительной харизмы, мы были магнетически увлечены его присутствием, и каждый старался провести с ним как можно больше времени. Большинство из нас ужасала перспектива быть изгнанными. Правил не существовало, тем не менее, мы могли соблюдать и поддерживать свое членство. Навигационные маневры Нагваля, как правило, не были ни очевидны, ни прозрачны для его учеников.

Кроме редко случавшихся встреч, собраний с Нагвалем, были и обычные приглашения на ужин, проходившие в его доме, или гораздо чаще, групповые сессии, которые проводились в различных студиях для занятий йогой, разбросанных по всей западной части Лос-Анджелеса. В ходе этих групповых занятий, он развлекал нас своими магическими историями, а мы практиковали Тенсегрити, комплексы движений напоминающие цигун и различные формы боевых искусств. Помимо здоровья и хорошего самочувствия, главной целью этих движений, которые он также называл «магическими пассами», было облегчить практикантам достижение внутреннего молчания. Внутреннее молчание или способность останавливать свой навязчивый внутренний диалог, было ступенькой ко всем тем ценностям, которые имелись в мире Нагваля.

* * *

Я последовал за Дэвидом туда, где были теперь уже его апартаменты и почувствовал мгновенное ощущение непринужденной и приятной знакомости. Хотя он и обставил это место по-другому, общее ощущение не совсем изменилось. Там где стояло мое великолепное, двенадцатифутовое растение «Райская птица», теперь была книжная полка, а на месте моего гамака стояли несколько шкафов. Но в самом характере и энергии апартаментов по-прежнему доминировали прозрачность и открытость, благодаря высокому потолку, а также огромному количеству света, заполнявшему их через большущие окна. Я не смог справиться и глубоко вздохнул

— Боже мой, как великолепен солнечный свет, — воскликнул я. Это было как раз перед закатом, и последние лучи проникали прямо вовнутрь, омывая все вокруг мягким янтарным цветом.

— Попугаи-то, все еще живы? — спросил я, когда мой взгляд упал на большое лиственное дерево за восточным окном.

— О да, — ответил Дэвид, — похоже их стая становится все больше и больше.

Я полюбил этих птиц. Видимо, они были потомками сбежавших на волю домашних птиц или же находились на свободе уже долгое время, и теперь, примерно с десяток разных видов, от ара до длиннохвостых попугаев, неплохо освоились и стали размножаться в мягком климате и разнообразной растительности Южной Калифорнии. Когда жил в этом месте я, довольно большая стая красноголовых попугаев постоянно обитали на большом дереве рядом с домом. Они приносили мне так много веселья своей беспокойной натурой и экзотичным саундтреком джунглей.

— Помнишь прикол про попугая, которую однажды нам рассказывал Нагваль в Мехико? — спросил я.

— О да, — улыбнулся Дэвид, — тупой анекдот про когнитивный диссонанс.

Нагваль был великолепным рассказчиком, но анекдоты он рассказывал редко. В тот день он говорил об использовании особого состояния ума, которое он называл «когнитивным диссонансом», для остановки нашего внутреннего диалога. Когнитивный диссонанс в результате сводит две конфликтующие и непримиримые друг к другу мысли в один момент времени. К восприятию несовместимости двух элементов знания. По большей части это создает дискомфортное напряжение и стремление примирить конфликт, устранить диссонанс. Если такое оказывается невозможным, наши мыслительные процессы временно «зависают», весьма похоже на то, как зависает компьютер, когда он получает две конфликтующие друг с другом команды. «Мы не представляем о чем бы подумать еще», и при некотором везении, мы и на самом деле перестаем думать.

Например, однажды мы вдруг можем узнать, что у нашей матери был тайный любовник, когда мы были еще детьми. Тем не менее, все это время она, казалось, была счастлива и довольна браком, относилась к нему с любовью и заботой, была безупречна в семье. Несомненно, что такое откровение было бы шокирующим и оставило нас бы с двумя очень сильно конфликтующими идеями о нашей матери. Такая ситуация неприемлема для нашего ума. Обычно мы проходим по всем походящим мыслительным операциям, чтобы урегулировать конфликт и восстановить чувство уверенности. Но в таких убедительных и затрагивающих сами основы случаях, мы можем лишь осознать тщетность таких усилий и оставить все как есть. Оставляя все как есть, мы приостанавливаем вынесение суждения и позволяем оставаться ему неопределенным, создав при этом ценную для нас открытость, и это может привести к глубокому переживанию внутреннего молчания.

Анекдот Нагваля был не таким уж понятным сразу и гораздо менее основополагающим. Тем не менее, когда я впервые его услышал, это привело меня на короткое время к когнитивному диссонансу, минуте молчания, колебания мыслей, остановке суждения — и смеху:

Идя по улице и несколько раз повернув за угол, человек вдруг замечает, что вслед за ним летит крупный попугай. Он ускоряет шаг и сворачивает за другой угол, но попугай все так же летит за ним. Озадаченный и слегка раздраженный этим, человек останавливается и разворачивается к попугаю лицом, спрашивая:

— Почему вы продолжаете преследовать меня?

— Потому что я попугай, — ответила птица.

* * *

Я решил подняться наверх и вышел сначала на патио, а затем через небольшие ворота на саму крышу. У всех апартаментов наверху было небольшое закрытое патио с выходом на крышу. Хотя вряд ли кто-нибудь ими когда-нибудь пользовался.

Солнце уже к этому времени закатилось и все десять полос автострады Санта-Моника, прямо перед нами внизу, медленно зажигались огнями и превращались в широкую полосу света, протянутую до самого горизонта. Тихо подошел Дэвид и встал сзади, тоже наблюдая за рекой света. Это было еще в час пик, но машины двигались в довольно быстром темпе в обоих направлениях.

Имелся один интересный эффект, который я испытывал всегда, глядя на противоположные потоки машин. Все что мне нужно было делать — держать глаза не в фокусе, а внимание удерживать на машинах, когда они покидают поле зрения с обеих сторон. Сосредоточение осознавания на обеих сторонах одновременно, предотвращают глаза и у ум от фокусировки. Это вызывает состояние настороженного внутреннего молчания, которое становится все более и более глубоким, чем дольше удерживать такой взгляд.

Разглядывание в такой манере создает возобновляющиеся разрывы в потоке сознания, которые можно использовать для распознавания творческих процессов или для изменения настроения, которое стало навязчивым. Такие разрывы также позволяют мельком бросить взгляд на то, как работает ум, особенно когда такие разрывы были длительными. Если мне везло, и я оставался настороже, я смог улавливать появление первой мысли, которая прокрадывалась в голову после паузы — а бывало что и вторую и третью. Перехват и наблюдение за своими мыслями по мере их возникновения, будет интересной и придающей силы практикой. Каждый, кто наблюдал за кошкой, уставившейся на мышиную нору, имеет хорошее представление об общей динамике мыслей наблюдающего. Кошка никогда не отрывает своего взгляда.

Когда мои мысли появились вновь после периода недумания, у мня повлялось естественная склонность либо стать поглощенным мыслями, либо немедленно начать выносить по ним суждения или навешивать на них бирки. Этого я стался избегать любой ценой. Всесто этого, я старался просто оставаться бдительным и позволять мыслям проходить черех мое осознание без какого-либо взаимодействия. Вынесение суждений и присваивание бирок, когда мои мысли только появляются, означает что я начинаю думать о мыслях, а не наблюдать за ними и ничего так и не получая, а я при этом теряю изумительное преимущество точки безмолвного наблюдателя.

Я так понял, что этим молчаливым наблюдателем, или же недискриминирующим осознанием, является пробужденный разум, наша эссенциальная самость, про которую большинство из нас забыли. Эти весьма ценные разрывы в потоке мыслей, эти моменты бдительности без умственной активности позволяют нам вспомнить подлинную самость, хотя бы на мгновение.

Мы, конечно, не помним ничего в привычном понимании этого слова.Там нет содержимого для того, чтобы вспоминать. Нет слов, которыми это можно описать. Возможно такой опыт можно сравнить с коротким моментом пробуждения во время сна ночью. Краткая вспышка осознавания, которая говорит нам, что мы спим, слишком короткая, чтобы вспомнить кто мы есть за пределами сна, слишком короткая даже для того, чтобы прервать сон.

Нагваль прикладывал массу усилий, чтобы подчеркнуть важность таких эпизодов внутреннего молчания и бдительного наблюдения. Он утверждал, что эти разрыва становятся с практикой еще больше, и даже если они коротки, с течением времени они накапливаются для создания критической массы, если описывать это словами.

Момент за моментом, опыт молчаливого наблюдения  создает плацдарм. Момент за моментом, уверенность нашего мышления, основавшего мир, размягчается и растворяется — пока мы вспоминаем и просыпаемся.

* * *

Я оторвал свое внимание с потока машин и позволил моим глазам сфокусироваться на Дэвиде. Мне стало интересно, обнаружил ли он магическую сторону автострады.

Я совсем не мог понять, как он связался с этим живым мифом вокруг Нагваля. В отличие от большинства из нас, он был затянут в него без помощи написанных Нагвалем работ. Его не привлекал запах магии, через экземпляры «Учения дона Хуана» или каких-то других книг, много лет назад передаваемых другом при некоторых весьма примечательных обстоятельствах. На самом деле, он не прочитал ни одного из примерно восьми миллионов экземпляров книг Карлоса Кастанеды, которые были проданы по всему миру в то время, когда он стал учеником. Его друг, который был поклонником Кастанеды много лет, взял его на одно из немногих публичных выступлений Нагваля. Интересно то, однако, что его друг почувствовал себя тогда отвергнутым, а Дэвид тут же попался на крючок и позднее насаживался на него все глубже и глубже. То, что мне далось через пятнадцать лет целеустремленного выслеживания и навигации, с Дэвидом случилось по большей части за одну ночь, без особых усилий с его стороны.

Теперь, посмотрев на него после такого момента внутреннего молчания, что так щедро предоставила автострада, мне в первый раз пришло в голову, что Дэвида и меня могли направлять два разных Нагваля.

В нашем мире термин нагваль имеет личный и безличный смысл. На личном уровне Нагваль был проводником и лидером. На безличном уровне термин нагваль относится к бесформенному аспекту вселенной, к бесконечности вселенского сознания, к той реальности, которая не определяется временем и пространством, к непроявленному, к духу, к намерению.

Проявленный и конкретный мир форм, наш повседневный мир, определяемый временем и пространством, был назван тоналем, и так же называется личная мирская форма и проявление.

Нагваля, тогда, можно рассматривать как мост между конкретным и абстрактным, как проводника, который способствуя трансформации сознания, проводит людей от проявленного к непроявленному, от переживания пространства и времени к переживанию бесконечности и вневременности, от мира мысли к миру духа.

Переживание ощущения духа является искусством навигации. Оно влечет за собой переживание жизни самой жизнью.

В ходе совершения такого подвига, Нагвали должны, так сказать, представлять собой оба конца такого подвига. Они должны иметь обыкновенные, четко определенные мирские личности, и они должны иметь неопределенные каналы, окна и посредников бесконечности.

Нагваль ведет не при помощи воли. О личных амбициях не может быть и речи.Наверное, более правильно можно сказать, что непроявленное использует особое энергетическое строение Нагваля для информирования проявленного. Единственной переменной величиной, доступной Нагвалю, является его или ее степень безупречности.

Карлос Кастанеда, помимо того, что он был антропологом и писателем, был еще и Нагвалем, как и его учитель, шаман индейского племени яки, которого он называл Хуаном Матусом.

На протяжении нескольких лет я подвергался воздействию Карлоса Кастанеды. Оно излучало непрерывное и последовательное настроение и намерение. При этом ставился неослабевающий акцент на безупречности и освобождении, а также на абстрактности и трансцендентности. Все это захватило мой дух с беспрецедентной силой и бесповоротно изменило мою жизнь. По сути, его воздействие заключалось в эволюции и мастерстве осознавания, и оно было пронизано ароматом тотального и трансцендентного освобождения. Именно этот аромат служил в качестве топлива для моей навигации все эти годы. Это и было учением дона Хуана. На протяжении более чем двадцати лет, Кастанеда проводил это учение через свои сочинения и увековечил намерение своего учителя.

С публикацией «Искусства сновидения» в 1993 году настроение сменилось, и через мою личную аффилацию с Нагвалем, стало превалировать то настроение и намерение, которое неизменно ощущалось как значительно менее абстрактным, чем ранее. В моем понимании, это было результатом различных предрасположений и энергетической структуры двух Нагвалей. Насколько я могу судить, Кастанеда, в конце концов, высвободился из намеренности своего учителя и позволил выйти на поверхность своему личному предрасположению.

Дон Хуан проиллюстрировал эти различные предрасположенности с помощью аналогии. Он сказал, что воин, который достигает определенного мастерства осознавания, обнаруживает себя в гигантском доме с привидениями и множеством таинственных комнат. Пользуясь своим мастерством осознавания, он может исследовать одну комнату за другой, либо он может покинуть этот дом вообще. Предрасположением дона Хуана, которое разделял и я сам, было покинуть дом с привидениями со всеми его возможными открытиями человеческого разума и выйти из передних дверей в бесконечность.

Кастанеда,тем не менее, видимо был очарован этими исследованиями. Он явно хотел, что мы входили в состояние люцидного сновидения как группа, чтобы коллективно двигаться из комнаты в комнату, или из этого плана существования в параллельные миры. ОН считал наш мир повседневной реальности коллективным сновидением. Он чувствовал, что если достаточное количество практикующих смогут сознательно войти в один и тот же сон, то будет создана такая же плотная реальность как и реальность нашего повседневного мира. Некоторые из нас были довольно сильными сновидцами, и такая предрасположенность не казалась особенно надуманной. У меня не было проблем с верой в возможность такой деятельности. Странным, однако, было то, что я никогда не интересовался этим на самом деле. Я страстно полюбил идею намеренности покинуть дом с привидениями совсем, дом с привидениями человеческих интересов, какими бы экзотическими они не могли бы быть.

Дэвид, подобно множеству других учеников, был явно связан с этими более конкретными аспектами намерения Нагваля. Будучи членом группы сновиденных путешественников, у него было магическое предрасположение. Мое личное увлечение перспективой просто слиться с бесконечностью должно было бы показаться сравнительно более скучным. Ощущая мою намеренность, Нагваль иногда поддразнивал меня, называя буддистом. Вернее, глядя на меня с самой озорной улыбкой, он говорил мне шепотом с деланным беспокойством, делая вид что не хочет, чтобы его услышал кто-то еще:

— Феликс, а ты случайно не буддист ли?

Даже не смотря на такое существенное различие в настроении и намеренности в ранней и поздней деятельности Нагваля, он всегда был воплощением обоих аспекта, конкретного и трансцендентного. В любом случае, для нас его пристрастия, в конечном счете, были вторичными. Прежде всего он был каналом, содействующей связью с бесконечностью, духом, вселенским сознанием. По словам самого Кастанеды: «Нагваль является нагвалем потому как он способен отражать абстрактное, дух, намного лучше чем другие. Вот и все. Наша связь с духом является сама по себе и лишь изредка с человеком, который приносит нам весть.»

Вот эта связь с духом является базисом искусства навигации. В качестве навигаторов, мы укрепляем эту связь каждым своим действием или же отвечаем напрямую на запрос самой этой связи.

* * *

Дэвид показал на гигантский диск великолепной полной луны, которая только что начала восходить из-за гор Сан-Бернандино. Это было на самом деле впечатляюще. Луна была красноватого оттенка и настолько большой, что казалось что это солнце восходит за слоем тумана. Мы медленно пересекли крышу, проходя назад в апартаменты.

Какая красивая примета. Я воспринял ее как указание на правильное место в правильное время.

В тот момент, вряд ли я догадывался, что события того вечера приведут в неожиданному завершению моего ученичества, спустя три месяца после смерти Нагваля.

* * *

Мы сели за небольшой стол, который был точно на том же месте, где раньше стоял мой стол, так что я в конечном счете сидел на своем любимом месте. Я устроился более комфортабельнее, подвинув стул ближе к стене. Таким образом, я мог опереться на стену головой, позволяя лунному сиянию литься прямо в мои глаза через центр высокого восточного окна. Даже не нужно было включать свет. Луна, автострада и город предоставили достаточное освещение для нашей встречи. Дэвид предложил чаю и я с удовольствием согласился. Было довольно забавно наблюдать за ним в качестве заботливого хозяина. Он был таким мягким и теплым, в полной мере отражая свою женскую сторону.

Он всегда говорил мягким голосом, но представлял собой также твердость и непреклонность в своей профессии. В любой социальной или профессиональной обстановке у него был сильный авторитет, всегда подкрепляемый фактами и логикой. Наблюдая за его приготовлениями и сервировкой чая и видя размягчение его энергии, у меня всплыло воспоминание о поездке в мексиканский город Тула, которую мы однажды совершили вместе.

* * *

У нас только что завершился один из тех невероятных семинаров в Мехико. Начиная с 1993 года, на семинарах стали преподавать «магические пассы» или Тенсегрити, сначала в Северной Америке, а потом по всему миру. На некоторых из таких семинаров присутствовал и Нагваль, но в основном его проводили некоторые из его ближайшего окружения. Те, что проходили в Мехико, были восприняты мной как чрезвычайно мощные. Высокого расположения и энергетики самого этого города, который был так близок к месту рождения полученного Нагвалем мифа, казалось было бы вполне достаточно для такой мощной обстановки. Но страстное устремление более чем двенадцати сотен по большей мексиканских участников само собой создало невероятный уровень энергетики. Двенадцать сотен решительно настроенных «воинов», практикующих похожие на боевые искусства магические пассы в унисон, с утра до вечера в течение трех-четырех дней, становится незабываемым событием.

Энергетический уровень был настолько высок, что обычно я не мог спать ночью больше двух-трех часов, а то и не спал вообще. Несколько часов сна были наполнены люцидными сновидениями и неописуемым восприятием. То самое событие произошло в конференц-центре прямо на Пасео-де-ла-Реформа, в сердце и аорте Мехико. Была уже почти полночь, и я как раз вышел на середину этого огромного бульвара. Как только я остановился там, я мог бы поклясться, что ощутил сердце этого магического города, бившегося прямо под моими стопами. Той ночью не был даже мысли о том, чтобы поспать.

На следующий день, Дэвид и я уехали в Тулу, которая была мистическим эпицентром мира Нагваля. Древняя часть Тулы содержала в себе главный силовой центр и церемониальное место толтеков, которых Нагваль считал создателями своей линии. Толтеки, согласно Кастанеде, были «людьми знания» и мастерами осознавания из древнего мезоамериканского прошлого. Тула была также местом некоторых весьма интригующих событий, описываемых в книгах Кастанеды.

Мы были заряжены до краев энергетикой семинара и молча предположили, что Тула могла бы поспособствовать сдвигу осознавания, либо каким-то другим образом предоставить нашему путешествию важную информацию. Это было первый раз, когда Дэвид и я приступили к приключениям вместе, и мне стало любопытно, как сыграет наше взаимодействие.

От Мехико до Тулы было где-то два или три часа езды, которые мы определенно преодолевали в состоянии повышенного осознавания. Цвета обрели необычное сияние и появилась некая определенность в всем вокруг, выраженное ощущение отсутствия времени и глубокое чувство удовлетворенности, причем ничего из перечисленного не было привязано к чему-то конкретному. Забавно было то, как нас втянуло в ролевую игру супружеской пары. Дэвид упаковал некоторое количество еды и питья и пытался устроить меня как можно более комфортным образом. Я вел машину, а он сидел рядом, и разглядывая маршрут по карте, разрезал яблоки и все больше и больше обращался в женщину. Это было довольно жутко и еще не имело под собой прецедента. Нам было комфортно вдвоем, и не было никакой двусмысленности, но такая странная трансформация во время поездки в Тулу сама по себе создала когнитивный диссонанс. В ретроспективе, кажется что за то время когда мы доехали до места, он словно бы оделся в женское платье, у него выросла грудь и отросли волосы.

Сила, которой это место притягивало нас, сразу же загипнотизировало нас. За два дня, которые мы там провели, все больше и больше становились похожими на время, проведенное в сновидении. С как можно минимальным количеством внутреннего диалога, мы просто были поглощены и позволили себе быть поглощенными.

Мы провели целую вечность, гуляя вместе и поодиночке по древним церемониальным местам и пристально вглядывались во  внушающие священный трепет статуи четырех загадочных толтекских воинов, которые так много для нас значили. Синхронистичностей было такое изобилие, что мурашки бежали по коже, а время растворилось в бесконечности восприятия за пределами интерпретации.

Мы не сдвигались в позицию ворона, а Дэвид не обратился женщиной, но на обратном пути в Мехико, мы были пропитаны драгоценнейшим чувством неопределенности и безграничной магичности, а наше восприятие реальности, и в частности восприятия времени, определенно стало другим.

* * *

— Ну, что нового, Дэйв? Рассказывай все! Я ведь совершенно не в курсе, что сейчас происходит, — сказал я, после того как мы оба устроились поудобнее.

— Ну… — он улыбнулся, как всегда немного смакуя свою роль «человека знания». — По-прежнему никаких следов Флоринды, Тайши, Талии, Кайли и Нури, — начал он.

Дэвид всегда проводил ту свою особую работу — быть всегда информированным обо всех вопросах, имеющих отношение к Нагвалю и ближайшему окружению Кастанеды. У него была блестящая память, и он вел многочисленные записи на всем протяжении своей аффилиации с Нагвалем. Ему удалось завоевать и сохранить доверие бывших и нынешних ближайших соратников и членов внутреннего круга, и если он не мог чего-то найти другим способом, он выкапывал это из официальных источников.

Он был ученым. Знания и сплетни были его товаром. Это было его пристрастием, и превалирующий уровень секретности и культивируемая неопределенность, которые были отличительной чертой нашего живого мифа, довели ее до крайности.

Я всегда считал, что секретность, которой Нагваль себя окружал, была в целом прагматичной. Его маневры были искусными и эзотеричными. Учитывая уровень его известности, он не мог выдерживать ненасытную динамику масс-медиа. Социум в целом является живым существом и ведет себя как организм. Любая попытка отказаться от подписки на общепринятое описание реальности встречается с подозрительностью, с паранойей и, в конечном счете, с обвинениями.

Нагваль открыл нам глаза на механизмы, которые формируют наш взгляд на мир и наше переживание реальности. Он сделал нас осознающими то, как наш навязчивый внутренний диалог увековечивает и фиксирует описание мира, которым напитывают нас с момента рождения, и у него была намеренность помочь нам остановить этот процесс, для того, чтобы мы могли на само деле отписаться от подписки на всеобщее описание реальности и восстановить нашу магическую природу.

Для этого нам нужно освободиться от своих мыслительных процессов, вырваться из своих ментальных конструкций, так чтобы мы смогли командовать своими мыслями, а не быть ими порабощенными. Конечно, наши умственные построения также содержат и наше чувство идентичности. Так что, для того чтобы облегчить этот на самом деле радикальный маневр рас-цепления и рас-отождествления со своими мыслительными процессами, Нагваль призывал нас сновидеть и намеривать новые идентичности для себя самих, более синхронными со своим сердцем и вселенной в целом. А когда он чувствовал, что мы готовы, он давал нам новое имя, но не для того чтобы затеряться в новой идентичности, а для того чтобы продолжить жить с пониманием того, что любая идентичность есть всего лишь ментальная конструкция, которую можно обдуманно выбирать. Вместо того, чтобы жить с позиции взгляда такой фактической идентичности, Нагваль вел нас к культивированию нашей связи с духом и жизни под диктовку этой связи.

Факты, достоверные события, точные и проверенные данные, юридические документы, личная история и тому подобные вещи становятся контрпродуктивными для такого процесса. Но Дэвид, тем не менее, ощущал потребность продолжать делать записи, чтобы сохранить факты. Он безжалостно продолжал свои расследования и даже начал собирать вместе все свои выводы на веб-сайте, «посвященном изучению и оценке наследия Карлоса Кастанеды».

— Слышал, вроде нашли автомашину Нури, оставленную где-то в Долине смерти, — сказал я.

— Да, — ответил он, — и все же безо всяких ее следов. Я ездил туда, как только узнал. Это было ужасно. Я провел там целый день, гуляя по пустыне. Просто пытался понять что случилось.

Я покачал головой, отказываясь поверить. Мой разум отказывался строить догадки

Внутренний круг Нагваля состоял из шести женщин, которые были его ближайшими соратницами. Троих из этих женщин мы называли «ведьмами». Это были Флоринда Доннер, Тайша Абеляр и Кэрол Тиггс. Они находились с Нагвалем дольше всех и были сильными и выдающимися существами со своими особенными привилегиями, вовлеченные в различные аспекты поддержания мифа и в обучении своим самым главным предписанным расположениям.

Другие три женщины долгое время ассоциировались с фундаментальными и структуральными ролями, относящимися к организации ученичества и проведению семинаров. Кайли Лундал была, так сказать, «главным воином». Суровая, преданная и безупречная, она была архетипом практиканта Тенсегрити. Талия Бей была главным организатором и исполнительным директором мирских аспектов нашего мифологического предприятия. У Нури Александер была особая роль. Нагваль обращался к ней как к «Голубому разведчику». Она была чем-то вроде «навигатора с особыми функциями». Ее осознанность, скорость и энергетика с повышенным уровнем вибрации предрасполагала ее «забегать вперед» и снабжать Нагваля навигационными входными данными.

Все эти шестеро женщин были очень близки к Нагвалю, и они исчезли на следующий день после его смерти, за исключением Кэрол. Нури уже обнаружили, ее скелет был, что называется, отбелен беспощадным солнцем Долины смерти.

— Не имею понятия куда они подались, — сказал я, — но я не поверю, что Флоринда-вторая покончила с собой.

Флоринда была одним из самых очаровательных существ, которых я когда-либо встречал. У нее была энергетика колибри и она была самым талантливым осознающимся сновидцем изо всех. Все ее любили, и я не был исключением. Хотя она родилась в Венесуэле, она была немецкого происхождения, и я ощущал сильную связь с ней. Довольно много раз я имел честь быть приглашенным к ней на обед, ужин или на фильм, чему всегда придавалось особое значение. Я глубоко переживал ее исчезновение.

С минуту мы помолчали. Полная луна как раз разбередила мою тоску и немного успокоила мое сердце.

Дэвид продолжил. За прошедшие месяцы он провел бесчисленные часы встречаясь с большим количеством людей, которые были так или иначе связаны с Карлосом Кастанедой, ведьмами и остальными важными членами группы. Он изучил все доступные официальные документы, включая завещание Кастанеды. Он принял участие в публичных слушаниях, которые были инициированы различными судебными исковыми заявлениями после смерти Кастанеды. Он встречался с теми людьми, которые вели скрытые съемки возле дома Кастанеды в течение многих месяцев перед его смертью, и которые все это время тщательно изучали его мусорные корзины. Он изучал реальную биографическую жизнь главных членов и до сих пор работал над приведением их в достаточно полный вид.

Короче, Дэвид не оставил ни одного камня неперевернутым.

Я был поражен. Я был поражен всем тем, что он обнаружил, но в еще больше меня поразил уровень его рвения, ни с чем не сравнимая приверженность и безупречность, с которой он выполнял эту задачу.

Его абсолютная приверженность делу по деконструкции этого мифа сама по себе достигла мифических пропорций.

Воодушевленный моим интересом, Дэвид разошелся. Он говорил, говорил и говорил, никогда не выражая слишком много эмоций, распутывая и деконструируя, в то время как Луна уже давно оставило мое лицо в темноте.

Картина, которая проявилась из строго общепринятой точки зрения, совершенно сбивала с толку. Карлос Кастанеда, его лицо, вполне могло предстать в виде портрета законченного и безжалостного мошенника, а его мир, в значительной степени, как мир выдумки и жульничества. Исходя из общепринятой этики и фактов, основанных на традиционных стандартах подлинности, его личность и, как следствие, все его учение, могла быть обрисовано как глубоко ошибочное.

Все время, когда Дэвид останавливался, он с любопытством всматривался в мое лицо, чтобы определить мою реакцию. Но мое лицо не выражало никакой реакции. Я был полностью погружен в очень своеобразное состояние души.

Я без сомнений знал, что все о чем говорил Дэвид, было тщательно изучено. Он даже не пытался поставить точку. Он просто сообщал факты. Не раз я ощущал нечто противоречивое, пока он, кирпичик за кирпичиком, разбирал здание, в котором я жил восемнадцать лет.

А что меня интриговало даже больше, чем неослабевающая приверженность Дэвида, так это то, что каждое обнаруженное им несоответствие, каждое потенциально предосудительное воздействие, которое он засветил, каждый выбитый им кирпичик, приводили к срабатыванию висцеральной памяти о всей той силе, красоте, магии и мудрости, которые Нагваль привнес в мою жизнь.

Это было потрясающее переживание, а в результате, как я понял уже в ретроспективе, мои привычные умственные операции прекратились. Мои мысли выключились, словно бы кто-то повернул выключатель. Загипнотизированный луной, все что я мог делать, это свидетельствовать одновременное проявление двух взаимно несовместимых реальностей, обе из которых были для меня самыми настоящими и соотносились между собой как жизнь и смерть.

Это был самый совершенный у меня когнитивный диссонанс.